Я долго не решалась рассказать это вслух. В моём городке о таком не говорят — здесь вообще мало говорят о будущем. Работы почти нет, а я одна воспитываю сына. Мы живём вчетвером в однокомнатной...
Я долго не решалась рассказать это вслух. В моём городке о таком не говорят — здесь вообще мало говорят о будущем. Работы почти нет, а я одна воспитываю сына. Мы живём вчетвером в однокомнатной квартире: я, мой мальчишка и мои родители. Вечерами мама с папой мечтают о тишине, а у меня растёт шумный, быстрый, живой ребёнок — игрушки по всей комнате, крики, беготня. Я всё время разрываюсь между чувством вины перед родителями и страхом, что мой сын растёт в постоянном «тише, не шуми».
Долгое время мне казалось, что так будет всегда. Мы будем жить друг у друга на головах, я — считать копейки, а будущее останется чем-то туманным и безнадёжным. И однажды в социальной сети я увидела объявление: «Требуются суррогатные мамы».
Я несколько недель прокручивала это в голове. Можно ли? Имею ли я право? По всем медицинским параметрам я подходила. Деньги могли бы изменить нашу жизнь — отдельное жильё, нормальные условия для сына. И где-то рядом с этим была мысль: я ведь могу ещё и кому-то помочь.
Решение окончательно пришло неожиданно. На форуме я познакомилась с Ириной. Ей было 38. За её плечами — выкидыши, страшные медицинские слова, которые она писала почти без знаков препинания: «бесплодие», «гистерэктомия», «онкология», «удаление матки».
«Я у родителей одна, — писала она. — Они так ждут внуков. Нам очень нужна помощь».
В тот момент всё внутри у меня встало на место. Я поняла, что не смогу пройти мимо. При первой встрече Ирина почти всё время плакала и попросила показать фотографию моего сына. Смотрела на экран так, будто боялась дышать.
Мы быстро сблизились. Обследование в клинике прошло легко, врачи сказали, что я подхожу идеально. Беременность наступила после первого же переноса. Почти сразу мне сняли квартиру — отдельную, тихую. Я впервые за долгое время почувствовала пространство вокруг себя.
Первые три месяца Ирина звонила через день. Спрашивала, как я себя чувствую, что мне нужно. Каждую неделю приносила моему сыну маленькие подарки — машинки, книжки, сладости. Если я долго не отвечала, она могла приехать и стучаться в дверь. Иногда это раздражало, но чаще вызывало странную смесь жалости и тревоги за неё.
Мы гуляли вместе в парке, на пятом месяце она оплатила нам с сыном поездку на море. На седьмом предложила переехать к ней, в дом, но я отказалась. Мне важно было оставаться на своей территории. На восьмом месяце она звонила почти каждый час.
И вот тогда я поймала себя на мысли: я почти ничего о ней не знаю. Кроме болезни — ничего. Есть ли у неё муж? Родители? Где она живёт, кем работает? Мы всегда говорили обо мне, о моём самочувствии, о моём ребёнке. Сейчас Ирина звонит мне три раза в день. Она уже выбрала кроватку, придумала имя девочке — в честь прабабушки. Когда я попыталась осторожно спросить о ней самой, она отшутилась: «Давай потом поговорим».
Я не знаю, наступит ли это «потом». Не знаю, будем ли мы общаться дальше, когда всё закончится. В комментариях под похожими историями люди пишут разное. Кто-то осуждает: «Как можно так?» Кто-то пугает привязанностью, болью, пустотой после родов. Кто-то, наоборот, благодарит и называет нас ангелами. Я читаю всё это и понимаю: ни один комментарий не знает моей жизни.
Каждый вечер я глажу свой большой живот и тихо говорю девочке внутри, что у неё будет самая любящая мама на свете. Не я — другая, её настоящая мама. Я знаю только одно: я помогу Ирине стать счастливой. И помогу этой девочке появиться на свет. Всё остально - уже не так важно.